То ли второй, то ли третий фик в моей литературной "карьере". Все недостатки, все ошибки, допускаемые начинающим сочинителем, - налицо. Впрочем, как мне кажется, вещица получилась милая.
Размер: драббл, 620 слов
Пейринг/Персонажи: Жавер-старший и Жавер-младший
Категория: джен
Жанр: драма, юмор, стеб
Рейтинг: PG
Краткое содержание: Пребывающий на смертном одре начальник тюремной охраны тулонской каторги завещает любимому сыну продолжать поиски опасного рецидивиста Вальжана.
Примечание/Предупреждения: Автор фика вдохновлялся расхождениями с каноном, логикой и здравым смыслом, которые позволили себе сценаристы экранизации 1958 года, познакомившие зрителя с семейством Жаверов; Жавера-младшего назвали Жозефом в честь министра полиции Фуше. Юноша мечтает о карьере писателя-романтика (строчка о желании стать Шатобрианом принадлежит молодому Гюго), но родитель вынуждает Жавера-младшего пойти по стопам Жавера-старшего и стать полицейским
Фамильная честь Жаверов
...Любимцам фортуны родители оставляют титулы, замки, поместья, серебряные подсвечники, наконец, — уныло размышлял на редкость невзрачный юноша лет двадцати, — меня же под предлогом необходимости исполнить священный сыновний долг норовят втянуть в какой-то фантастический крестовый поход. Никому не нужный экс-каторжник, похитивший не то корку хлеба, не то монету в сорок су...
— Дитя мое, — благочестиво сложив ладони на заботливо укрытом шерстяным одеялом животе, Жавер-старший, печально прославившийся среди подопечных ему, начальнику охраны, каторжников Тулона свирепой мстительностью нрава, разливался, словно токующий по весне глухарь.
— Дитя мое, — повторил кандидат в покойники, питавший пристрастие к риторике классического театра бульварного образца. — Ныне бреду я долиною смертной тени, далекий от мирских забот и соблазнов, но сердце мое неспокойно: Жан Вальжан, порождение ада, чудовище гнусное, грубое, погрязшее в пороках, роскошествует где-то рядом, на свободе, цинично избегнув правосудия...
«Роскошествует, — втайне позволил себе вольность усомниться в незыблемости родительского авторитета Жавер-младший. — Разве сделает достойную восхищения преступную карьеру тот, кто начал с хищения выпечки? Подобный тип никогда не поднимается выше кражи дюжины яблок или угона тележки...»
— Сын мой, — возвел очи к давно требовавшему свежей побелки потолку служитель закона и порядка, — завтра на рассвете ты отправляешься в Париж, дабы поступить в Королевскую полицейскую академию. Единственное мое дитя, — в голосе почтенного начальника тюремной охраны послышался надрыв, — ты носишь имя своего крестного отца, величайшего человека нашего столетия... Жозеф, — очи Жавера-старшего верноподданно увлажнились, — будь достоин своего имени! Помни: будь всегда начеку — где-то там, в сумерках парижских трущоб, притаился, словно злонравная крыса, демонический Вальжан... Ты еще крошкой стал свидетелем того, сколь пугающей силой обладает этот каторжник: одним движением руки Вальжан приподнял камень, рухнувший на другого мерзавца, попытавшегося скостить назначенный ему правосудием срок. Отыщи этого негодяя, — умолял нежный отец, впиваясь горячими пальцами в руку сына, вынужденного в покорном молчании, опустив длинную, как у цапли, шею, просиживать в изголовье родительской постели.
— Обещай, что выследишь Вальжана, арестуешь и препроводишь рецидивиста на каторгу...
— Папенька, — робко прервал отцовские излияния истерзанный морально и физически юноша, — позвольте мне открыть вам свою мечту. Не к тому я стремлюсь, не того я алкаю всей душой. Я мечтаю не о мундире, украшенном орденами и аксельбантами, или крепкой дубинке, внушающей уважение к статусу ее владельца, но о том, чтобы достичь возвышенных сфер. Словно земной червь, опьяненный манящим сверканием полуночной звезды, жажду я проникнуть в литературные круги Парижа, составить славу французской словесности. Я поведаю о любви — о чувстве, способном заставить малолетнюю цыганскую танцовщицу вожделеть тела почтенного архидьякона. Об осуждаемой лицемерной толпою страсти, вспыхивавшей между членами Конвента! О нежной дружбе, сердечном сродстве, связавшем воедино судьбы каторжника из простонародья и болезненно чувствительного начальника тюремной охраны с прекрасными черными глазами, беспокоящими покой и сон подведомственного ему контингента. О, быть Шатобрианом — или ничем!
— Прокляну! — вопль, который издал умирающий, сотряс дом до основания, обрушив на головы отца и сына частицы отслоившейся от потолка побелки. Родственницы, вбежавшие на призыв страдальца, ахали, всплескивали руками, награждали Жавера-младшего внушительными подзатыльниками и, матерински воркуя над прикованным к смертному ложу начальником охраны тулонской каторги, всячески выражали порицание отпрыску, разочаровавшему доброго и любящего отца.
Пристыженный, багровеющий в щеках, сознающий, что отваги ему хватило ровно на один революционный порыв, юный Жозеф Жавер ретировался в собственную комнату, где до рассвета, поскуливая, словно побитый щенок, рыдал, уткнувшись лицом в подушку...
На следующее утро юноша, усилием воли сдерживавший слезы, занял зарезервированное для него место в дилижансе, направлявшемся в Париж.
Месяц спустя, получив из родного дома письмо, сообщавшее, что болезнь отца, ошибочно полагавшаяся местными докторами смертельной, имела причиной чрезмерное служебное рвение, проявленное Жавером-старшим при обыске тюремных камер на предмет извлечения и последующей конфискации самогона, тайком изготовляемого каторжниками Тулона из перебродившей капустной похлебки, многообещающий кадет Королевской полицейской академии, побледнев до синевы, не проронил ни слова...
...но следующим утром, проходя по набережной, Жавер-младший, не останавливаясь, швырнул в мутные воды Сены истрепанный томик, на переплете которого значилось имя Шатобриана...
...а на литературном горизонте Парижа всходила звезда юного поэта по имени Виктор Гюго...